Вик­тор Аста­фьев ро­дил­ся в селе Ов­сян­ка Крас­но­яр­ско­го края, на бе­ре­гу Ени­сея. Дет­ство пи­са­тель провёл с ба­буш­кой и де­душ­кой. Это время оста­ви­ло в па­мя­ти пи­са­те­ля много свет­лых вос­по­ми­на­ний. В 1942 году он ушёл доб­ро­воль­цем на фронт. После войны про­бо­вал себя в раз­ных про­фес­си­ях и за­ни­мал­ся ли­те­ра­ту­рой.

В.  П. Аста­фьев на­пи­сал боль­шое ко­ли­че­ство про­из­ве­де­ний для детей, ко­то­рые ос­но­ва­ны на ре­аль­ных со­бы­ти­ях. Пред­ме­том раз­мыш­ле­ний в них стали лю­бовь к Ро­ди­не, про­бле­мы че­ло­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний. От­дель­ное место в твор­че­стве пи­са­те­ля за­ни­ма­ет тема при­ро­ды.

Мы при­бли­жа­лись к аль­пий­ским ураль­ским лугам, куда гнали кол­хоз­ный скот на лет­нюю пасть­бу.

Леса были сплошь хвой­ные. Лишь кое-где по­ше­ве­ли­ва­ли роб­кой лист­вой берёзки и осин­ки.

Стадо телят и быч­ков тя­ну­лось на ста­рую, за­ва­лен­ную де­ре­вья­ми про­се­ку. Бычки и те­ля­та, да и мы тоже, шли мед­лен­но и уста­ло, с тру­дом пе­ре­би­ра­лись через ва­леж­ник.

В одном месте на про­се­ку вы­дал­ся не­боль­шой чер­нич­ный бу­го­ро­чек. У бу­гор­ка под­нял­ся шум. Я по­спе­шил и уви­дел, как по земле с рас­пу­щен­ны­ми кры­лья­ми бес­по­кой­но бе­га­ет кру­га­ми глу­хар­ка (охот­ни­ки чаще на­зы­ва­ют её ка­па­лу­хой).

— Гнез­до!  — кри­ча­ли ре­бя­та. Серд­це моё за­би­лось от ис­пу­га  — чуть не на­сту­пил на гнез­до. По­сре­ди про­се­ки, об­рос­шая мхом со всех сто­рон, не­при­мет­ная хатка была при­от­кры­та в сто­ро­ну чер­нич­но­го бу­гор­ка. В хатке утеплённое мхом гнез­до с яй­ца­ми.

— Возьмём!  — об­ра­до­ва­лись маль­чиш­ки.

— А что будет с ка­па­лу­хой? По­гля­ди­те на неё!

Ка­па­лу­ха взле­те­ла на ветку ели. Мы уви­де­ли, что живот у неё голый, а в груди тре­пе­щет­ся кожа. Это от ис­пу­га и гнева би­лось пти­чье серд­це.

— Пух вы­щи­па­ла, яйца греет жи­во­том, каж­дую каплю сво­е­го тепла отдаёт птен­цам.

— Как наша мама. Она всё нам отдаёт,  — про­мол­вил кто-то из ребят.

Как толь­ко мы ото­шли, ка­па­лу­ха сле­те­ла с де­ре­ва, за­полз­ла в гнез­до и за­мер­ла...

(По В. Аста­фье­ву)

Борис Сте­па­но­вич Жит­ков  — пи­са­тель, пу­те­ше­ствен­ник, ис­сле­до­ва­тель. Он вла­дел раз­ны­ми спе­ци­аль­но­стя­ми, много ездил по нашей стра­не и дру­гим стра­нам. Те, кто его знал, го­во­ри­ли, что он был хо­ро­шим и вер­ным дру­гом, бес­ко­рыст­ным че­ло­ве­ком, стре­мил­ся пе­ре­дать людям всё, что знал и умел.

А умел он очень много. Ос­нов­ная часть про­из­ве­де­ний Бо­ри­са Жит­ко­ва  — это рас­ска­зы для детей об от­важ­ных людях, о даль­них пу­те­ше­стви­ях, об уди­ви­тель­ных на­уч­ных и гео­гра­фи­че­ских от­кры­ти­ях. Мно­гие рас­ска­зы для детей Борис Сте­па­но­вич по­свя­тил теме жи­вот­ных.

В нашей стра­не есть реки, что не текут всё время по од­но­му месту. Такая река то бро­сит­ся впра­во, то через не­ко­то­рое время пе­ре­ползёт влево и зальёт берег. Кру­той берег об­ва­лит­ся в реку, и сто­я­щие на бе­ре­гу дома снесёт водой.

По такой реке шёл бук­сир­ный па­ро­ход и тащил две баржи. Па­ро­ход оста­но­вил­ся у при­ста­ни, к нему с бе­ре­га при­е­хал на­чаль­ник.

— Ка­пи­тан, будь­те осто­рож­ны, не сядь­те на мель: река ушла впра­во, за­топ­ля­ет и под­мы­ва­ет берег.

— Ох,  — ска­зал ка­пи­тан,  — мой дом на пра­вом бе­ре­гу, у самой воды. Там оста­лись жена и сын.

Ка­пи­тан по­спе­шил к сво­е­му дому. Вдруг па­ро­ход сиг­на­лом по­тре­бо­ва­ли к бе­ре­гу.

На бе­ре­гу люди с ло­па­та­ми, с тач­ка­ми во­зи­ли землю, на­сы­па­ли стен­ку, чтобы не пу­стить реку на берег. К ка­пи­та­ну при­бе­жа­ли люди и спро­си­ли:

— Что в барже?

— Ка­мень,  — ска­зал ка­пи­тан.

Все за­кри­ча­ли:

— Да­вай­те сюда! Сей­час река прорвёт стен­ку и раз­мо­ет всю ра­бо­ту.

Ка­пи­тан привёл баржу под самый берег. Люди стали тас­кать камни и укре­пи­ли стен­ку. Ка­пи­тан спро­сил:

— Не зна­е­те, как у меня дома?

На­чаль­ник по­слал те­ле­грам­му, скоро пришёл ответ. Там тоже ра­бо­та­ли люди и спас­ли домик, где жила жена ка­пи­та­на с сыном.

— Вот,  — ска­зал на­чаль­ник,  — здесь вы по­мо­га­ли нашим, а там то­ва­ри­щи спас­ли ваших.

(По Б. С. Жит­ко­ву)

Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой был не толь­ко ге­ни­аль­ным пи­са­те­лем, но и учи­те­лем. 31 ок­тяб­ря 1859 года в своём ро­до­вом име­нии Ясная По­ля­на он от­крыл на­чаль­ную школу для кре­стьян­ских детей. В клас­се ма­лень­кие уче­ни­ки рас­са­жи­ва­лись кто где хотел: на лав­ках, сто­лах, под­окон­ни­ке, полу. Каж­дый мог спро­сить учи­те­ля обо всём, о чём по­же­ла­ет. Ре­бя­та могли со­ве­то­вать­ся с од­но­класс­ни­ка­ми и за­гля­ды­вать к ним в тет­рад­ки. Уроки пре­вра­ща­лись в общую ин­те­рес­ную бе­се­ду, а ино­гда и в игру.

Наш ко­рабль стоял на якоре у бе­ре­га Аф­ри­ки.

Перед за­ка­том солн­ца ка­пи­тан вышел на па­лу­бу, крик­нул:

— Ку­пать­ся!

В одну ми­ну­ту мат­ро­сы по­пры­га­ли в воду, спу­сти­ли в воду парус, при­вя­за­ли его и в па­ру­се устро­и­ли ку­паль­ню.

На ко­раб­ле было два маль­чи­ка. Маль­чи­ки пер­вые по­пры­га­ли в воду, но им тесно было в па­ру­се, и они взду­ма­ли пла­вать на­пе­ре­гон­ки в от­кры­том море.

Отец маль­чи­ка, ста­рый ар­тил­ле­рист, стоял на па­лу­бе и лю­бо­вал­ся на сво­е­го сы­ниш­ку.

Вдруг с па­лу­бы кто-то крик­нул:

— Акула!

Акула плыла прямо на маль­чи­ков.

— Назад! Вер­ни­тесь! Акула!  — за­кри­чал ар­тил­ле­рист.

Но ре­бя­та не слы­ха­ли его, плыли даль­ше.

Ар­тил­ле­рист, блед­ный как по­лот­но, смот­рел на детей.

Мат­ро­сы спу­сти­ли лодку, бро­си­лись в неё и по­нес­лись что было силы к маль­чи­кам, но они были да­ле­ко от них, когда акула уже была не даль­ше два­дца­ти шагов.

Маль­чи­ки сна­ча­ла не ви­да­ли акулы, но, когда один из них огля­нул­ся, все услы­ха­ли прон­зи­тель­ный визг.

Ар­тил­ле­рист со­рвал­ся с места и по­бе­жал к пуш­кам.

Раз­дал­ся вы­стрел, и мы уви­да­ли, что ар­тил­ле­рист упал подле пушки и за­крыл лицо ру­ка­ми. Когда дым разошёлся, то раз­дал­ся гром­кий ра­дост­ный крик.

По вол­нам ко­лы­ха­лось жёлтое брюхо мёртвой акулы. В не­сколь­ко минут лодка под­плы­ла к маль­чи­кам и при­вез­ла их на ко­рабль.

(По Л. Н. Тол­сто­му)

Кон­стан­ти­на Ге­ор­ги­е­ви­ча Па­у­стов­ско­го при­ня­то счи­тать ве­ли­ко­леп­ным ма­сте­ром опи­са­ния при­ро­ды. В дет­стве Па­у­стов­ско­го увле­ка­ли мечты о даль­них стра­нах. Он очень увле­кал­ся гео­гра­фи­ей, по­дол­гу рас­смат­ри­вал гео­гра­фи­че­ские карты, вы­ис­ки­вая на них места, где бы ему хо­те­лось по­бы­вать. Лю­би­мым пред­ме­том была гео­гра­фия. Не­уди­ви­тель­но, что, по­взрос­лев, Па­у­стов­ский сам стал не­уто­ми­мым «стран­ни­ком земли», много пу­те­ше­ство­вал.

Кон­стан­тин Па­у­стов­ский писал рас­ска­зы и сказ­ки о при­ро­де и жи­вот­ных. Эти тро­га­тель­ные про­из­ве­де­ния от­ли­ча­лись осо­бен­ной доб­ро­той, сер­деч­ной от­зыв­чи­во­стью; они сразу при­влек­ли вни­ма­ние и взрос­лых, и детей.

Сто­я­ла осень. У нас на сто­ян­ке горел костёр. Мы жгли его весь день и ночь, чтобы от­го­нять вол­ков.

Од­на­ж­ды ве­че­ром в траве у ко­ст­ра начал сер­ди­то со­петь какой-то зверь. Кар­тош­ка жа­ри­лась на ско­во­ро­де, от неё шёл ост­рый вкус­ный запах, и зверь, оче­вид­но, при­бе­жал на этот запах.

С нами был ма­лень­кий маль­чик. Маль­чик пер­вый услы­шал фыр­ка­нье зверя.

Из за­ро­с­лей вылез ма­лень­кий бар­сук и сде­лал шаг к кар­тош­ке. Мне хо­те­лось крик­нуть зверь­ку, что он обожжётся, но я опоз­дал  — бар­сук прыг­нул к ско­во­род­ке и сунул в неё нос...

Бар­сук взвизг­нул и с от­ча­ян­ным во­плем бро­сил­ся об­рат­но в траву. Он бежал и го­ло­сил на весь лес. На озере и в лесу на­ча­лось смя­те­ние. Без вре­ме­ни за­ора­ли ис­пу­ган­ные ля­гуш­ки, вспо­ло­ши­лись птицы.

Утром маль­чик рас­ска­зал, что он сам толь­ко что видел, как бар­сук лечит свой обожжённый нос. Мы осто­рож­но про­бра­лись в чащу, и я уви­дел гни­лой сос­но­вый пень.

Около пня, спи­ной к нам, стоял бар­сук. Он рас­ко­вы­рял пень и за­су­нул в се­ре­ди­ну пня, в мок­рую и хо­лод­ную труху, обожжённый нос.

Через год я встре­тил на бе­ре­гах этого же озера бар­су­ка со шра­мом на носу. Я по­ма­хал ему рукой, но он сер­ди­то чих­нул и спря­тал­ся в за­рос­лях брус­ни­ки.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му)

С успе­хом окон­чив школу, Юрий Ива­но­вич Ер­мо­ла­ев в 1943 году по­сту­пил учить­ся в те­ат­раль­ное учи­ли­ще. По про­фес­сии он был актёром. Играл глав­ные роли в спек­так­лях мос­ков­ских те­ат­ров. Потом ра­бо­тал кор­ре­спон­ден­том на радио. Но ему хо­те­лось со­зда­вать своих ге­ро­ев, пе­ре­да­вать детям свой жиз­нен­ный опыт. На радио Юрий Ива­но­вич про­чи­тал свои пер­вые рас­ска­зы, ко­то­рые имели успех у слу­ша­те­лей. Та­лант пи­са­те­ля пе­ре­ве­сил та­лант актёра. Пи­са­тель­ский труд увлёк его. Всё своё твор­че­ство он по­свя­тил детям и их на­став­ни­кам.

Мама вошла в ком­на­ту и ска­за­ла:

— По­мо­ги­те-ка мне, дочки, вы­мыть по­су­ду.

В это время стар­шая сест­ра, На­та­ша, чи­та­ла книгу о пу­те­ше­стви­ях по Аф­ри­ке, а млад­шая, Оля, ле­пи­ла из пла­сти­ли­на бу­лоч­ки и витые крен­дель­ки. Мыть по­су­ду им не хо­те­лось. Но Оля ре­ши­ла так: «Сна­ча­ла по­мо­гу, а потом весь вечер ле­пить буду». И пошла на кухню.

— Я тоже сей­час приду, толь­ко главу до­чи­таю,  — ска­за­ла ей вдо­гон­ку На­та­ша и до­ба­ви­ла:

— Такая ин­те­рес­ная книга, прямо не оторвёшься!

Не­мно­го по­го­дя Оля вер­ну­лась в ком­на­ту за На­та­шей:

— Что же ты не идёшь, мы с мамой почти всю по­су­ду пе­ре­мы­ли.

— А меня здесь нет,  — не от­ры­ва­ясь от книги, про­го­во­ри­ла На­та­ша,  — я пу­те­ше­ствую сей­час в до­ли­не реки Конго. Во­круг меня паль­мы, тро­пи­че­ские лианы, по­пу­гаи.  — И она пе­ре­вер­ну­ла стра­ни­цу.

По­сто­я­ла Оля около сест­ры, вздох­ну­ла и опять ушла. Минут через два­дцать она убра­ла чи­стые та­рел­ки и при­ня­лась за лепку.

— Ну вот я и дома,  — за­кры­вая книгу, про­го­во­ри­ла На­та­ша и вдруг рас­сме­я­лась:

— Чем это ты губы вы­ма­за­ла?

— Кре­мом,  — по­хва­ста­лась Оля,  — я два пи­рож­ных съела. Одно за тебя.

— Зачем же за меня?  — спро­си­ла На­та­ша.

— Мама ве­ле­ла. Она ска­за­ла, что ещё не­из­вест­но, когда ты вернёшься из Аф­ри­ки, а пи­рож­ное с кре­мом может ис­пор­тить­ся.

(По Ю. И. Ер­мо­ла­е­ву)

Пи­са­тель, учёный, поэт и ху­дож­ник, со­би­ра­тель се­вер­но­го фольк­ло­ра Борис Вик­то­ро­вич Шер­гин ро­дил­ся в Ар­хан­гель­ске в семье ко­ра­бель­но­го ма­сте­ра и мо­ре­хо­да. Отец его был не­обы­чай­но ма­сте­ро­ви­тым че­ло­ве­ком и ещё об­ла­дал та­лан­том рас­сказ­чи­ка. Та­лант­ли­вой ска­зи­тель­ни­цей была и мать пи­са­те­ля. Она знала и лю­би­ла на­род­ные сказ­ки, песни. Юный Борис Шер­гин завёл себе спе­ци­аль­ные тет­ра­ди, куда за­пи­сы­вал всё, что слы­шал от отца и его дру­зей,  — бы­ли­ны, ле­ген­ды, пре­да­ния, ко­то­рые в бу­ду­щем легли в ос­но­ву его соб­ствен­ных про­из­ве­де­ний.

У Вани была ба­буш­ка  — доб­рая, при­вет­ли­вая.

Вот как-то раз Ваня до­пы­ты­вал­ся:

— Ба­буш­ка, о чём ты раз­го­ва­ри­ва­ла с Митей-пар­кет­чи­ком?

— Митя рас­ска­зы­вал о своей ра­бо­те.

Митя  — ху­дож­ник. Но ра­бо­та­ет не крас­кой, не ки­стя­ми. Он укра­ша­ет де­ре­вян­ным узо­ром шка­тул­ки, столы, шкафы. Не­дав­но ма­стер по­ру­чил Мите вы­кле­ить де­ре­вян­ную сто­леш­ни­цу и ска­зал:

— Это заказ от ака­де­мии. Сроку дано две не­де­ли.

Митя при­нял­ся за дело. Об­ду­мал ри­су­нок, в один день за­кон­чил верх­ний угол крыш­ки стола и пришёл в вос­торг от своей ра­бо­ты.

Целую не­де­лю Митя ра­до­вал­ся, что ему до­ве­ре­на важ­ная ра­бо­та. Утром проснётся и до по­лу­дня ва­ля­ет­ся в по­сте­ли. В во­об­ра­же­нии видит ра­бо­ту за­кон­чен­ной, лю­бу­ет­ся ею. За не­де­лю ра­бо­та не про­дви­ну­лась.

— Что я на­де­лал! Я не успею ни­че­го...

Ма­стер, про­хо­дя дво­ром, уви­дел, что Митя сидит и пла­чет.

— Слу­шай меня, Митя. Я даю тебе норму ра­бо­ты: каж­дый день вы­кле­и­вай и от­де­лы­вай на доске столь­ко, сколь­ко по­кро­ет твоя ла­донь.

Митя сна­ча­ла не верил, что при такой малой норме успе­ет за­кон­чить ра­бо­ту в срок. При­го­ня­ет пла­стин­ки одну к дру­гой тща­тель­но. Но оки­нет гла­за­ми, сколь­ко ещё пу­сто­го места остаётся, и ис­пу­га­ет­ся.

За сутки рань­ше срока Митя за­кон­чил ра­бо­ту.

Ма­стер долго лю­бо­вал­ся ра­бо­той Мити...

Ба­буш­ка за­кон­чи­ла рас­сказ по­сло­ви­цей: «Со­би­рай по ягод­ке  — наберёшь ку­зо­вок».

(По Б. В. Шер­ги­ну)

Ми­ха­ил Ми­хай­ло­вич При­швин  — автор боль­шо­го ко­ли­че­ства про­из­ве­де­ний для детей и взрос­лых, ко­то­рые из­да­ют­ся на мно­гих язы­ках мира. Имя Ми­ха­и­ла Ми­хай­ло­ви­ча ас­со­ци­и­ру­ет­ся пре­жде всего с рус­ской при­ро­дой, ко­то­рая была цен­траль­ной темой его твор­че­ства. Про­из­ве­де­ния ав­то­ра про­ник­ну­ты при­зы­вом лю­бить и обе­ре­гать при­ро­ду. В рас­ска­зах При­шви­на при­сут­ству­ют си­ту­а­ции, ко­то­рые впол­не могут про­изой­ти в ре­аль­ной жизни. По­это­му, кроме бе­реж­но­го от­но­ше­ния к при­ро­де, не­об­хо­ди­мо её изу­че­ние и по­ни­ма­ние, от­сю­да и его соб­ствен­ный под­ход к ней не толь­ко как пи­са­те­ля, но и как учёного.

Нашу охот­ни­чью со­ба­ку стали на­зы­вать Вьюш­кой. До­ста­лись ей от обеда две ко­сточ­ки. По­лу­чая дра­го­цен­ный по­да­рок, Вьюш­ка раз­вер­ну­ла ко­леч­ко сво­е­го хво­ста и опу­сти­ла его вниз по­ле­ном. Это у неё озна­ча­ло тре­во­гу и на­ча­ло бди­тель­но­сти, не­об­хо­ди­мой для за­щи­ты. С опу­щен­ным хво­стом Вьюш­ка вышла на траву-му­ра­ву и за­ня­лась одной ко­сточ­кой, дру­гую по­ло­жи­ла рядом с собой.

Тогда, от­ку­да ни возь­мись, со­ро­ки. Когда же Вьюш­ка по­вер­ну­ла го­ло­ву к одной  — хвать! Дру­гая со­ро­ка с дру­гой сто­ро­ны  — хвать!  — и унес­ла ко­сточ­ку.

Очень быст­ро они скле­ва­ли укра­ден­ную ко­сточ­ку и со­би­ра­лись от­нять вто­рую.

Все шесть сорок по­ве­ли пра­виль­ное на­ступ­ле­ние, боль­шим по­лу­кру­гом, по­гля­ды­вая друг на друга, и толь­ко одна Вы­скоч­ка по­ска­ка­ла дуром. Вы­скоч­ка рас­счи­ты­ва­ла, что Вьюш­ка, глу­пая, бро­сит­ся на неё, вы­бро­сит кость, она же из­лов­чит­ся и кость унесёт.

Вот это мгно­ве­ние, когда Вьюш­ка от­вер­ну­ла го­ло­ву, Вы­скоч­ка улу­чи­ла для сво­е­го на­па­де­ния. Она схва­ти­ла кость... Вот толь­ко бы под­нять­ся со­ро­ке, как Вьюш­ка схва­ти­ла её за хвост, и кость вы­па­ла...

Вы­скоч­ка вы­рва­лась, но весь ра­дуж­ный длин­ный со­ро­чий хвост остал­ся у Вьюш­ки в зубах.

Бес­хво­стая Вы­скоч­ка села на бли­жай­шее де­ре­во, все дру­гие со­ро­ки при­ле­те­ли к ней. И было видно по со­ро­чье­му стре­ко­та­нию, по всей суете, что нет в со­ро­чьем быту боль­ше­го сраму, как ли­шить­ся со­ро­ке хво­ста.

(По М. М. При­шви­ну)

Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой был не толь­ко ма­сте­ром ху­до­же­ствен­но­го слова, но и вы­да­ю­щим­ся пе­да­го­гом. Он со­зда­вал учеб­ни­ки, писал книги для детей, пре­по­да­вал.

Тол­стой от­крыл в ро­до­вом име­нии Ясная По­ля­на первую школу для кре­стьян­ских детей и вёл в ней уроки. В Яс­но­по­лян­ской школе ре­бя­там было так ин­те­рес­но, что по утрам они при­бе­га­ли туда чуть свет, а ве­че­ра­ми за­си­жи­ва­лись до тем­но­ты, не­ред­ко за­сы­пая под сто­лом. Ра­бо­ту в школе Л. Тол­стой счи­тал важ­ней­шим делом своей жизни.

Ко­рабль обошёл во­круг света и воз­вра­щал­ся домой. Была тихая по­го­да, народ был на па­лу­бе. По­сре­ди на­ро­да вер­те­лась обе­зья­на и за­бав­ля­ла всех. Она под­прыг­ну­ла к маль­чи­ку, со­рва­ла с го­ло­вы шляпу и взо­бра­лась на мачту.

Обе­зья­на села на пер­вой пе­ре­кла­ди­не мачты и стала зу­ба­ми, ла­па­ми рвать шляпу. Мат­ро­сы стали сме­ять­ся, маль­чик по­крас­нел, бро­сил­ся за обе­зья­ной на мачту. Он взо­брал­ся по верёвке на первую пе­ре­кла­ди­ну, но обе­зья­на взо­бра­лась ещё выше. Так обе­зья­на и маль­чик до­бра­лись до са­мо­го верха.

Обе­зья­на вы­тя­ну­лась и по­ве­си­ла шляпу на край по­след­ней пе­ре­кла­ди­ны, а сама взо­бра­лась на ма­куш­ку вы­со­кой мачты.

Маль­чик бро­сил мачту и сту­пил на пе­ре­кла­ди­ну. Сто­и­ло ему толь­ко осту­пить­ся  — он бы раз­бил­ся о па­лу­бу. Вдруг кто-то ахнул от стра­ха. Маль­чик от этого крика опом­нил­ся, гля­нул вниз и за­ша­тал­ся.

Ка­пи­тан ко­раб­ля, отец маль­чи­ка, вышел из каюты. Он нёс ружьё, чтобы стре­лять чаек.

Он уви­дал сына на мачте и за­кри­чал:

— Пры­гай сей­час в воду! За­стре­лю!

Маль­чик прыг­нул. Тут же два­дцать мат­ро­сов спрыг­ну­ли в море. Его вы­та­щи­ли на ко­рабль. Через не­сколь­ко минут изо рта и из носа маль­чи­ка по­ли­лась вода, он стал ды­шать.

Когда ка­пи­тан уви­дал это, он убе­жал к себе в каюту, чтоб никто не видал, как он пла­чет.

(По Л. Н. Тол­сто­му)

Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой  — ве­ли­кий рус­ский пи­са­тель. Он про­жил дол­гую жизнь и на­пи­сал для детей и взрос­лых много про­из­ве­де­ний, ко­то­рые хра­нят по­лез­ные и муд­рые со­ве­ты, учат по­ни­мать окру­жа­ю­щий мир и вза­и­мо­от­но­ше­ния между лю­дь­ми. Ребёнком Лев Тол­стой вме­сте с бра­том при­ду­ма­ли «ре­цепт» того, как сде­лать всех людей счаст­ли­вы­ми, вы́ре­за­ли его на па­лоч­ке и за­ко­па­ли в саду. Они ве­ри­ли: кто найдёт «зелёную па­лоч­ку»  — будет счаст­лив, же­ла­ния его ис­пол­нят­ся.

Твор­че­ство Л. Н. Тол­сто­го  — на­сто­я­щая кла­до­вая для детей. Юным чи­та­те­лям нра­вят­ся рас­ска­зы, были, басни, сказ­ки зна­ме­ни­то­го пи­са­те­ля.

Ле­бе­ди ста­дом ле­те­ли из хо­лод­ной сто­ро­ны в тёплые земли. Они ле­те­ли через море день и ночь, не от­ды­хая. На небе был пол­ный месяц, и ле­бе­ди да­ле­ко внизу под собой ви­де­ли си­не­ю­щую воду. Все ле­бе­ди умо­ри­лись, махая кры­лья­ми, но они не оста­нав­ли­ва­лись и ле­те­ли даль­ше. Впе­ре­ди ле­те­ли ста­рые, силь­ные ле­бе­ди; сзади ле­те­ли те, ко­то­рые были мо­ло­же и сла­бее. Один мо­ло­дой ле­бедь летел по­за­ди всех. Силы его осла­бе­ли. Он не мог ле­теть даль­ше. Тогда он, рас­пу­стив кры­лья, пошёл книзу. Он всё ближе спус­кал­ся к воде, а то­ва­ри­щи его даль­ше бе­ле­лись в ме­сяч­ном свете.

Ле­бедь спу­стил­ся на воду и сло­жил кры­лья. Море вско­лых­ну­лось и по­ка­ча­ло его. Стадо ле­бе­дей чуть вид­не­лось белой чер­той. И чуть слыш­но было в ти­ши­не, как зве­не­ли их кры­лья. Когда они со­всем скры­лись из вида, ле­бедь за­гнул назад шею и за­крыл глаза. Он не ше­ве­лил­ся, и толь­ко море под­ни­ма­ло и опус­ка­ло его.

Перед зарёй лёгкий ве­те­рок стал ко­лы­хать море. И вода плес­ка­ла в белую грудь ле­бе­дя. Ле­бедь от­крыл глаза. На во­сто­ке крас­не­ла заря, месяц и звёзды стали блед­нее. Ле­бедь вздох­нул, вы­тя­нул шею, взмах­нул кры­лья­ми, при­под­нял­ся и по­ле­тел. Он под­ни­мал­ся выше и выше и по­ле­тел один над тёмными вско­лы­хав­ши­ми­ся вол­на­ми.

(По Л. Н. Тол­сто­му)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ев­ге­ний Ча­ру­шин  — из­вест­ный со­вет­ский ху­дож­ник-ани­ма­лист и пи­са­тель. Он про­сла­вил­ся сво­и­ми доб­ры­ми, ре­а­ли­стич­ны­ми ил­лю­стра­ци­я­ми жи­вот­ных и дет­ски­ми рас­ска­за­ми о при­ро­де. Его ра­бо­ты на­пол­не­ны теп­лом, лю­бо­вью к жи­вот­ным и тон­ким юмо­ром, что де­ла­ет их лю­би­мы­ми мно­ги­ми по­ко­ле­ни­я­ми чи­та­те­лей. Ча­ру­шин умел пе­ре­да­вать ха­рак­тер и по­вад­ки зве­рей с уди­ви­тель­ной точ­но­стью и ду­шев­но­стью.

Де­воч­ка Галя Стол­бо­ва пошла в зоо­сад. В зоо­са­ду, в птич­ни­ке, пав­лин по­ка­зы­вал свой за­ме­ча­тель­ный хвост. Раз­вер­нул его ве­е­ром и трясёт.

Все люди удив­ля­ют­ся: «Вот так хвост! Какая кра­со­та!»

А Галя Стол­бо­ва на­бра­ла горсть опи­лок да как бро­сит в пав­ли­на! Пав­лин и не стал боль­ше по­ка­зы­вать хвост. Сло­жил его и взле­тел на на­сест.

На улице, в клет­ке с тол­сты­ми же­лез­ны­ми пру­тья­ми, сидел мед­ведь Федь­ка. Зад­ние лапы све­сил на­ру­жу, а пе­ред­ние про­тя­ги­ва­ет, про­сит сла­день­ко­го.

А Галя Стол­бо­ва за­вер­ну­ла в кон­фет­ную бу­маж­ку ка­мень и бро­си­ла мед­ве­дю. Хап­нул Федь­ка кон­фе­ту и чуть-чуть не сло­мал зуб, оби­дел­ся и ушёл в угол спать.

А Галя Стол­бо­ва со­чи­ни­ла пе­сен­ку  — ска­чет и драз­нит.

И пошла даль­ше дру­гих зве­рей драз­нить. Она была злая дев­чон­ка.

В зебру бро­си­ла сне­гом, на жу­рав­ля за­то­па­ла но­га­ми. Потом она пошла в сло­нов­ник к слону.

А там в это время слон по­ку­пал мор­ков­ку. Кто-ни­будь про­тя­нет ему де­неж­ку, слон возьмёт её хо­бо­том и пе­ре­даст сво­е­му сто­ро­жу. А сто­рож за де­неж­ку даст мор­ков­ку.

Галя Стол­бо­ва за­хо­те­ла и слона по­драз­нить. Она ду­ма­ет: «Я брошу ему свою ру­ка­ви­цу, а сто­рож мор­ков­ку слону за неё и не даст.

Про­тя­ну­ла слону Галя Стол­бо­ва свою вя­за­ную крас­ную ру­ка­ви­цу. Слон вы­тя­нул хобот, взял её осто­рож­но и... сунул себе в рот. И съел.

(По Е. Ча­ру­ши­ну)

Ва­лен­ти­на Алек­сан­дров­на Осе­е­ва  — со­вет­ская дет­ская пи­са­тель­ни­ца, из­вест­ная сво­и­ми доб­ры­ми и по­учи­тель­ны­ми про­из­ве­де­ни­я­ми.

Она на­ча­ла пи­сать для детей в 1930-⁠х годах, ра­бо­тая вос­пи­та­тель­ни­цей в ком­му­не для бес­при­зор­ни­ков. Её рас­ска­зы и по­ве­сти учат доб­ро­те, чест­но­сти, друж­бе и спра­вед­ли­во­сти.

Осе­е­ва умела го­во­рить с детьми на про­стом и по­нят­ном языке, а её герои  — обыч­ные ре­бя­та, ко­то­рые учат­ся на своих ошиб­ках. Её книги вос­пи­ты­ва­ют луч­шие ка­че­ства и оста­ют­ся ак­ту­аль­ны­ми уже много лет.

Две жен­щи­ны брали воду из ко­лод­ца. По­до­шла к ним тре­тья. И ста­рень­кий ста­ри­чок на ка­му­шек от­дох­нуть при­сел. Вот го­во­рит одна жен­щи­на дру­гой:

—  Мой сынок ловок да силен, никто с ним не сла­дит.

—  А мой поёт, как со­ло­вей. Ни у кого го­ло­са та­ко­го нет,  — го­во­рит дру­гая. А тре­тья мол­чит.

—  Что же ты про сво­е­го сына не ска­жешь?  — спра­ши­ва­ют её со­сед­ки.

—  Что ж ска­зать?  — го­во­рит жен­щи­на.  — Ни­че­го в нём осо­бен­но­го нету.

Вот на­бра­ли жен­щи­ны пол­ные вёдра и пошли. А ста­ри­чок  — за ними. Идут жен­щи­ны, оста­нав­ли­ва­ют­ся. Болят руки, пле­щет­ся вода, ломит спину.

Вдруг нав­стре­чу три маль­чи­ка вы­бе­га­ют.

Один через го­ло­ву ку­выр­ка­ет­ся, ко­ле­сом ходит  — лю­бу­ют­ся им жен­щи­ны.

Дру­гой песню поёт, со­ловьём за­ли­ва­ет­ся  — за­слу­ша­лись его жен­щи­ны.

А тре­тий к ма­те­ри под­бе­жал, взял у неё вёдра тяжёлые и по­та­щил их.

Спра­ши­ва­ют жен­щи­ны ста­рич­ка:

—  Ну что? Ка­ко­вы наши сы­но­вья?

—  А где же они?  — от­ве­ча­ет ста­рик.  — Я толь­ко од­но­го сына вижу!

(В. Осе­е­ва)

Ми­ха­ил Зо­щен­ко  — вы­да­ю­щий­ся со­вет­ский пи­са­тель, ма­стер юмора и са­ти­ры. Его ко­рот­кие рас­ска­зы, такие как «Ари­сто­крат­ка», «Баня» и «Нерв­ные люди», с тон­кой иро­ни­ей вы­сме­и­ва­ют че­ло­ве­че­ские сла­бо­сти и бы­то­вые не­уря­ди­цы. Про­стой и вы­ра­зи­тель­ный язык Зо­щен­ко сде­лал его одним из самых лю­би­мых ав­то­ров сво­е­го вре­ме­ни. Его твор­че­ство остаётся ярким яв­ле­ни­ем рус­ской ли­те­ра­ту­ры и про­дол­жа­ет на­хо­дить от­клик у чи­та­те­лей.

На даче у на­ше­го хо­зя­и­на был по­ро­се­нок. И хо­зя­ин на ночь за­кры­вал этого по­ро­сен­ка в сарай, чтоб его никто не украл. Но один вор за­хо­тел все-таки украсть эту свин­ку.

Он ночью сло­мал замок и про­брал­ся в сарай. А по­ро­ся­та все­гда очень силь­но виз­жат, когда их берут в руки. По­это­му вор за­хва­тил с собой оде­я­ло. И как толь­ко по­ро­се­нок хотел за­виз­жать, вор быст­ро за­вер­нул его в оде­я­ло и ти­хонь­ко вышел с ним из сарая.

Вот по­ро­се­нок виз­жит и ба­рах­та­ет­ся в оде­я­ле. Но его крики хо­зя­е­ва не слы­шат, по­то­му что это было тол­стое оде­я­ло. И вор очень креп­ко за­вер­нул по­ро­сен­ка.

Вдруг вор чув­ству­ет, что по­ро­се­нок не дви­га­ет­ся боль­ше в оде­я­ле. И он кри­чать пе­ре­стал. И лежит без вся­ко­го дви­же­ния.

Вор ду­ма­ет:

«Может быть, я очень силь­но за­кру­тил его оде­я­лом. И может быть, бед­нень­кий по­ро­се­нок там за­дох­ся».

Вор раз­вер­нул по­ско­рей оде­я­ло, чтоб по­смот­реть, что с по­ро­сен­ком, а по­ро­се­нок как вы­прыг­нет у него из рук, как за­виз­жит, как бро­сит­ся в сто­ро­ну.

Тут хо­зя­е­ва при­бе­жа­ли. Схва­ти­ли вора.

Вор го­во­рит:

—  Ах, какая сви­нья этот хит­рый по­ро­се­нок. На­вер­ное, он на­роч­но при­тво­рил­ся мерт­вым, чтоб я его вы­пу­стил. Или, может быть, он от стра­ха упал в об­мо­рок.

Хо­зя­ин го­во­рит вору:

—  Нет, мой по­ро­се­нок в об­мо­рок не падал, а это он на­роч­но при­тво­рил­ся мерт­вым, чтобы вы раз­вя­за­ли оде­я­ло. Это очень умный по­ро­се­нок, бла­го­да­ря ко­то­ро­му мы пой­ма­ли вора.

(М. Зо­щен­ко)

Борис Сте­па­но­вич Жит­ков  — рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, пе­да­гог, пу­те­ше­ствен­ник и ис­сле­до­ва­тель. Из­ве­стен пре­жде всего как автор про­из­ве­де­ний для детей, в ко­то­рых со­че­та­ют­ся по­зна­ва­тель­ность и увле­ка­тель­ность.

Жит­ков много пу­те­ше­ство­вал, ра­бо­тал мо­ря­ком, ин­же­не­ром, био­ло­гом, и его бо­га­тый жиз­нен­ный опыт от­ра­зил­ся в кни­гах. Он писал о жи­вот­ных, мор­ских при­клю­че­ни­ях, тех­ни­ке и сме­лых людях.

Его про­из­ве­де­ния учат доб­ро­те, лю­бо­зна­тель­но­сти и ува­же­нию к при­ро­де. Жит­ков умел го­во­рить с детьми на рав­ных, без нра­во­уче­ний, но с глу­бо­ким по­ни­ма­ни­ем мира. Его книги до сих пор оста­ют­ся клас­си­кой дет­ской ли­те­ра­ту­ры.

У ин­ду­сов есть руч­ные слоны. Один индус пошёл со сло­ном в лес по дрова.

Лес был глу­хой и дикий. Слон про­тап­ты­вал хо­зя­и­ну до­ро­гу и по­мо­гал ва­лить де­ре­вья, а хо­зя­ин гру­зил их на слона.

Вдруг слон пе­ре­стал слу­шать­ся хо­зя­и­на, стал огля­ды­вать­ся, тря­сти ушами, а потом под­нял хобот и за­ре­вел.

Хо­зя­ин тоже огля­нул­ся, но ни­че­го не за­ме­тил.

Он стал сер­дить­ся на слона и бить его по ушам вет­кой.

А слон за­гнул хобот крюч­ком, чтоб под­нять хо­зя­и­на на спину. Хо­зя­ин по­ду­мал: «Сяду ему на шею  — так мне ещё удоб­ней будет им пра­вить».

Он усел­ся на слоне и стал вет­кой хле­стать слона по ушам. А слон пя­тил­ся, топ­тал­ся и вер­тел хо­бо­том. Потом замер и на­сто­ро­жил­ся.

Хо­зя­ин под­нял ветку, чтоб со всей силы уда­рить слона, но вдруг из ку­стов вы­ско­чил огром­ный тигр. Он хотел на­пасть на слона сзади и вско­чить на спину.

Но он попал ла­па­ми на дрова, дрова по­сы­па­лись. Тигр хотел прыг­нуть дру­гой раз, но слон уже по­вер­нул­ся, схва­тил хо­бо­том тигра поперёк жи­во­та, сда­вил как тол­стым ка­на­том. Тигр рас­крыл рот, вы­су­нул язык и мотал ла­па­ми.

А слон уж под­нял его вверх, потом шмяк­нул оземь и стал топ­тать но­га­ми.

А ноги у слона  — как стол­бы. И слон рас­топ­тал тигра в лепёшку. Когда хо­зя­ин опом­нил­ся от стра­ха, он ска­зал:

—  Какой я дурак, что бил слона! А он мне жизнь спас.

Хо­зя­ин до­стал из сумки хлеб, что при­го­то­вил для себя, и весь отдал слону.

(Б. Жит­ков)

Сер­гей Ти­мо­фе­е­вич Ак­са­ков  — рус­ский пи­са­тель, ме­му­а­рист и кри­тик, из­вест­ный сво­и­ми про­из­ве­де­ни­я­ми о при­ро­де и се­мей­ной хро­ни­кой. Его самые зна­ме­ни­тые книги  — «Дет­ские годы Баг­ро­ва-внука» и «Алень­кий цве­то­чек»  — стали клас­си­кой рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Твор­че­ство Ак­са­ко­ва от­ли­ча­ет­ся тон­ким пси­хо­ло­гиз­мом, лю­бо­вью к род­ной при­ро­де и глу­бо­ким ин­те­ре­сом к жизни рус­ско­го дво­рян­ства.

Раз, сидя на окош­ке, услы­шал я какой-то жа­лоб­ный визг в саду. Мать тоже его услы­ша­ла, и когда я стал про­сить, чтоб по­сла­ли по­смот­реть, кто это пла­чет, что «верно, кому-ни­будь боль­но», мать по­сла­ла де­вуш­ку, и та через не­сколь­ко минут при­нес­ла в своих при­горш­нях кро­шеч­но­го, еще сле­по­го щенка, ко­то­рый, весь дрожа и не­твер­до опи­ра­ясь на свои кри­вые лапки, ты­ка­ясь во все сто­ро­ны го­ло­вой, жа­лоб­но виз­жал, или ску­чал, как вы­ра­жа­лась моя нянь­ка.

Мне стало так его жаль, что я взял этого ще­ноч­ка и за­ку­тал его своим пла­тьем.

Мать при­ка­за­ла при­не­сти на блю­деч­ке теп­лень­ко­го мо­лоч­ка и после мно­гих по­пы­ток, тол­кая рыль­цем сле­по­го ку­тен­ка в мо­ло­ко, вы­учи­ла его ла­кать.

С этих пор щенок по целым часам со мной не рас­ста­вал­ся. Кор­мить его по не­сколь­ку раз в день сде­ла­лось моей лю­би­мой за­ба­вой.

Его на­зва­ли Сур­кой.

Он сде­лал­ся потом не­боль­шой двор­няж­кой и жил у нас сем­на­дцать лет, ра­зу­ме­ет­ся, уже не в ком­на­те, а на дворе, со­хра­няя все­гда не­обык­но­вен­ную при­вя­зан­ность ко мне и к моей ма­те­ри.

(Сер­гей Ак­са­ков)

1 мая 1924 года в селе Ов­сян­ка, что на бе­ре­гу Ени­сея, в семье Петра Пав­ло­ви­ча и Лидии Ильи­нич­ны Аста­фье­вых ро­дил­ся сын Вик­тор.

В семь лет маль­чик по­те­рял мать За­ступ­ни­цей и кор­ми­ли­цей маль­чи­ка ста­но­вит­ся его ба­буш­ка  — Ека­те­ри­на Пет­ров­на.

В 1936 году маль­чик попал в ин­тер­нат. «Са­мо­сто­я­тель­ную жизнь я начал сразу, безо вся­кой под­го­тов­ки»,  — на­пи­шет он впо­след­ствии.

Когда на­ча­лась война, Вик­тор Пет­ро­вич доб­ро­воль­цем ухо­дит в армию, а вес­ной 1943 года по­па­да­ет на фронт. Его фрон­то­вая био­гра­фия от­ме­че­на ор­де­на­ми и ме­да­ля­ми. Не­сколь­ко раз он был тя­же­ло ранен.

Скрип пом­нит, как по­явил­ся в норке вожак Белое брюш­ко. Вме­сто того чтобы дать ему мошку или ка­пель­ку, он ухва­тил Скри­па за ши­во­рот и по­во­лок из норки. Скрип упи­рал­ся, пищал. Белое брюш­ко не об­ра­щал вни­ма­ния на писк Скри­па, под­та­щил его к устью норки и вы­толк­нул на­ру­жу. Ну что было де­лать Скри­пу! Не па­дать же! Он рас­то­пы­рил кры­лья и… по­ле­тел! И тут на него на­бро­си­лись все стри­жи, ста­рые и мо­ло­дые. Все-все! И по­гна­ли его от норки всей стаей нав­стре­чу ветру, нав­стре­чу осле­пи­тель­но­му солн­цу.

— Скрип! Скрип!  — ис­пу­ган­но за­кри­чал стри­жо­нок, за­хлеб­нув­шись вет­ром, и уви­дел под собою воду.  — Скрип! Скрип! «А если я упаду?»  — с ужа­сом по­ду­мал он. Но стри­жи не да­ва­ли ему упасть. Они го­ня­ли его кру­га­ми над водой, над бе­ре­гом, над лесом.

Потом крики стри­жей оста­лись по­за­ди. Свист кры­льев и гомон пти­чий угас­ли. И тут стри­жо­нок Скрип с удив­ле­ни­ем уви­дел, что он уже сам, один, ле­та­ет над рекой! И от этого сде­ла­лось так ра­дост­но, что он взмыл вы­со­ко-вы­со­ко и крик­нул от­ту­да солн­цу, реке, всему миру: «Скрип!»  — и за­кру­жил­ся, за­кру­жил­ся над рекой, над бе­ре­гом, над лесом.

(По В. Аста­фье­ву)

В де­каб­ре 1958 года на своей даче в Под­мос­ко­вье Вик­тор Дра­гун­ский на­пи­сал пер­вые рас­ска­зы. Глав­ным ге­ро­ем стал маль­чик Денис Ко­раблёв, ко­то­рый по-сто­ян­но по­па­дал в за­бав­ные си­ту­а­ции. Пи­са­тель со­чи­нял ис­то­рии про сво­е­го вось­ми­лет­не­го сына Де­ни­са. Юрий На­ги­бин писал: «Де­нис­ки­ны рас­ска­зы» вы­рос­ли из его без­мер­ной любви к сыну, из жад­но­го вни­ма­ния к рас­крыв­ше­му­ся перед ним миру дет­ства». У всех пер­со­на­жей рас­ска­зов  — пи­о­нер­во­жа-той Люси, класс­но­го ру­ко­во­ди­те­ля Раисы Ива­нов­ны и учи­те­ля му­зы­ки Бо­ри­са Сер­ге­е­ви­ча  — были ре­аль­ные про­то­ти­пы, ко­то­рые окру­жа­ли Де­ни­са Дра­гун-ского. Его луч­ший друг Ми­ха­ил Сло­ним стал про­то­ти­пом Мишки Сло­но­ва. Ко­рот­кие про­из­ве­де­ния пи­са­тель объ­еди­нил в цикл «Де­нис­ки­ны рас­ска­зы».

Хотя мне уже идет де­вя­тый год, я толь­ко вчера до­га­дал­ся, что уроки все-таки надо учить. Лю­бишь не лю­бишь, хо­чешь не хо­чешь, лень тебе или не лень, а учить уроки надо. Это закон. А то можно в такую ис­то­рию вля­пать­ся, что своих не узна­ешь. Я, на­при­мер, вчера не успел уроки сде­лать. У нас было за­да­но вы­учить ку­со­чек из од­но­го сти­хо­тво­ре­ния Не­кра­со­ва и глав-ные реки Аме­ри­ки. А я, вме­сто того чтобы учить­ся, за­пус­кал во дворе змея в кос­мос. Ну, он в кос­мос все-таки не за­ле­тел, по­то­му что у него был че­ре­с­чур лег­кий хвост, и он из-за этого кру­тил­ся, как вол­чок. Это раз.

А во-вто­рых, у меня было мало ниток, и я весь дом обыс­кал и со­брал все нитки, какие толь­ко были; у мамы со швей­ной ма­ши­ны снял, и то оказа-лось мало. Змей до­ле­тел до чер­да­ка и там завис, а до кос­мо­са еще было да­ле­ко.

И я так за­во­зил­ся с этим змеем и кос­мо­сом, что со­вер­шен­но по­за­был обо всем на свете. Мне было так ин­те­рес­но иг­рать, что я и ду­мать пе­ре­стал про какие-то там уроки. Со­вер­шен­но вы­ле­те­ло из го­ло­вы. А ока­за­лось, никак нель­зя было за­бы­вать про свои дела, по­то­му что по­лу­чил­ся позор.

(По В. Ю. Дра­гун­ско­му)

Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин ро­дил­ся 7 сен­тяб­ря 1870 года в Пен­зен­ской гу­бер­нии. В ран­нем воз­расте по­те­рял отца, после чего вме­сте с ма­те­рью пе­ре­ехал в Моск­ву.

В 1889 году пи­са­тель опуб­ли­ко­вал свою первую по­весть под на­зва­ни­ем «По­след­ний дебют». С 1890 года Алек­сандр Ива­но­вич слу­жил под­по­ру­чи­ком в пе­хот­ном полку и про­дол­жал за­ни­мать­ся ли­те­ра­тур­ным твор­че­ством. За годы служ­бы Куп­рин ак­тив­но пуб­ли­ко­вал свои очер­ки, рас­ска­зы и по­ве­сти в раз­лич­ных из­да­ни­ях.

Свои про­из­ве­де­ния Алек­сандр Ива­но­вич со­зда­вал и для дет­ской ауди­то­рии. Он на­пи­сал такие по­учи­тель­ные рас­ска­зы, как «Белый пу­дель», «Слон», «Сквор­цы» и дру­гие.

У жи­вот­ных много своей, не­по­нят­ной людям муд­ро­сти. Птицы осо­бен­но чутки к пе­ре­ме­нам по­го­ды и за­дол­го преду­га­ды­ва­ют их, но часто бы­ва­ет, что перелётных стран­ни­ков на се­ре­ди­не без­бреж­но­го моря вдруг за­стиг­нет вне­зап­ный ура­ган, не­ред­ко со сне­гом. До бе­ре­гов да­ле­ко, силы ослаб­ле­ны даль­ним по­ле­том... Тогда по­ги­ба­ет вся стая, за ис­клю­че­ни­ем малой ча­сти­цы наи­бо­лее силь­ных. Сча­стие для птиц, если встре­тит­ся им в эти ужас­ные ми­ну­ты мор­ское судно. Целой тучей опус­ка­ют­ся они на па­лу­бу, на рубку, на сна­сти, на борта, точно вве­ряя в опас­но­сти свою ма­лень­кую жизнь веч­но­му врагу  — че­ло­ве­ку. И су­ро­вые мо­ря­ки ни­ко­гда не оби­дят их, не оскор­бят их тре­пет­ной до­вер­чи­во­сти. Мор­ское пре­крас­ное по­ве­рье го­во­рит даже, что не­из­беж­ное не­сча­стие гро­зит тому ко­раб­лю, на ко­то­ром была убита птица, про­сив­шая при­ю­та. Ги­бель­ны­ми бы­ва­ют порою и при­бреж­ные маяки. Ис­томлённые перелётом, отя­же­лев­шие от мор­ской влаги птицы, до­стиг­нув ве­че­ром бе­ре­га, бес­со­зна­тель­но стре­мят­ся туда, куда их об­ман­чи­во манят свет и тепло, и в своем быст­ром лёте раз­би­ва­ют­ся гру­дью о тол­стое стек­ло, о же­ле­зо и ка­мень. Но опыт­ный, ста­рый вожак все­гда спасёт от этой беды свою стаю, взяв за­ра­нее дру­гое на­прав­ле­ние.

(По А. И. Куп­ри­ну)

Борис Сте­па­но­вич Жит­ков ро­дил­ся 30 ав­гу­ста (11 сен­тяб­ря) 1882 года в Нов­го­ро­де. Отец пи­са­те­ля пре­по­да­вал ма­те­ма­ти­ку, а мама была пи­а­нист­кой. Дет­ство Жит­ко­ва про­шло в Одес­се. Боль­ше всего на свете Бо­ри­са Жит­ко­ва ин­те­ре­со­ва­ло море. Бу­дучи взрос­лым, пи­са­тель даже участ­во­вал юнгой в кру­го­свет­ном пу­те­ше­ствии на учеб­но-су­хо­груз­ном судне. За время пла­ва­ния из обыч­но­го юнги он вырос до по­мощ­ни­ка ка­пи­та­на. Пи­са­тель по­бы­вал в Индии, Китае, Япо­нии и на Цей­ло­не. Борис Жит­ков  — автор ин­те­рес­ных и по­учи­тель­ных рас­ска­зов для детей.

На дру­гой день я вот что при­ду­мал. Че­ло­веч­ки, на­вер­но же, едят что-ни­будь. Если дать им кон­фе­ту, так это для них целый воз. Надо от­ло­мить от ле­ден­ца кусок и по­ло­жить на па­ро­хо­дик, около бу­доч­ки. Около самых две­рей. Но такой кусок, чтоб сразу в ихние двер­цы не про­лез. Вот они ночью двери от­кро­ют, вы­гля­нут в щёлочку. Ух ты! Кон­фе­ти­ща! Для них это  — как ящик целый. Сей­час вы­ско­чат, ско­рей кон­фе­ти­ну к себе та­щить. Они её в двери, а она не лезет! Сей­час сбе­га­ют, при­не­сут то­по­ри­ки  — ма­лень­кие-ма­лень­кие, но со­всем всам­де­лиш­ные  — и нач­нут этими то­по­ри­ка­ми тю­кать: тюк-тюк! тюк-тюк! И ско­рей про­пи­рать кон­фе­ти­ну в дверь. Они хит­рые, им лишь бы всё вёртко. Чтоб не пой­ма­ли. Вот они за­во­зят­ся с кон­фе­ти­ной. Тут, если я и скрип­ну, всё равно им не по­спеть: кон­фе­ти­на в две­рях за­стря­нет  — ни туда, ни сюда. Пусть убе­гут, а всё равно видно будет, как они кон­фе­ти­ну та­щи­ли. А может быть, кто-ни­будь с пе­ре­пу­гу то­по­рик упу­стит. Где уж им будет под­би­рать! И я найду на па­ро­хо­ди­ке на па­лу­бе ма­лю­сень­кий на­сто­я­щий то­по­рик, ост­рень­кий прео­ст­рень­кий.

И вот я тай­ком от ба­буш­ки от­ру­бил от ле­ден­ца кусок, как раз какой хотел. Вы­ждал ми­ну­ту, пока ба­буш­ка в кухне во­зи­лась, раз-два  — на стол но­га­ми, и по­ло­жил ле­де­нец у самой двер­ки на па­ро­хо­ди­ке. Ихних пол­ша­га от двери до ле­ден­ца. Слез со стола, ру­ка­вом затёр, что но­га­ми на­сле­дил. Ба­буш­ка ни­че­го не за­ме­ти­ла.

(По Б. Жит­ко­ву)

Во­ро­бьиш­ко  — не­боль­шая сказ­ка Мак­си­ма Горь­ко­го, ко­то­рая вы­зо­вет улыб­ку взрос­лых чи­та­те­лей и лю­бо­пыт­ство со­всем юных. В ней рас­ска­зы­ва­ет­ся о со­всем ма­лень­ком во­ро­бье Пу­ди­ке. Он сидит в гнез­де, ро­ди­те­ли кор­мят сво­е­го птен­чи­ка чер­вяч­ка­ми, а Пудик задаёт им де­сят­ки во­про­сов в ми­ну­ту. К чему од­на­ж­ды при­ведёт лю­бо­пыт­ство и са­мо­уве­рен­ность юного во­ро­бья, про­чти­те вме­сте с ре­бя­та­ми в этой сказ­ке. Она по­ка­жет не­ко­то­рым ма­лы­шам их порт­рет со сто­ро­ны и рас­ска­жет, на что спо­соб­на мать ради за­щи­ты сво­е­го ребёнка.

У во­ро­бьев со­всем так же, как у людей: взрос­лые во­ро­бьи и во­ро­бьи­хи  — пи­чуж­ки скуч­ные и обо всем го­во­рят, как в книж­ках на­пи­са­но, а мо­ло­дежь  — живет своим умом.

Жил-был жел­то­ро­тый во­ро­бей, звали его Пудик, а жил он над окош­ком бани, за верх­ним на­лич­ни­ком, в теп­лом гнез­де из пакли, мо­хо­ви­нок и дру­гих мяг­ких ма­те­ри­а­лов. Ле­тать он еще не про­бо­вал, но уже кры­лья­ми махал и всё вы­гля­ды­вал из гнез­да: хо­те­лось по­ско­рее узнать  — что такое божий мир и го­дит­ся ли он для него?

— Что, что?  — спра­ши­ва­ла его во­ро­бьи­ха-мама.

Он по­тря­хи­вал кры­лья­ми и, глядя на землю, чи­ри­кал:

— Че­ре­с­чур черна, че­ре­с­чур!

При­ле­тал па­па­ша, при­но­сил бу­ка­шек Пу­ди­ку и хва­стал­ся:

— Чив ли я?

Мама-во­ро­бьи­ха одоб­ря­ла его:

— Чив, чив!

А Пудик гло­тал бу­ка­шек и думал: «Чем чва­нят­ся  — чер­вя­ка с нож­ка­ми дали  — чудо!» И всё вы­со­вы­вал­ся из гнез­да, всё раз­гля­ды­вал.

— Чадо, чадо,  — бес­по­ко­и­лась мать,  — смот­ри  — че­бу­рах­нешь­ся!

— Чем, чем?  — спра­ши­вал Пудик.

— Да не чем, а упа­дешь на землю, кошка  — чик! и сло­па­ет!  — объ­яс­нял отец, уле­тая на охоту.

(По М. Горь­ко­му)