Рас­смот­ри порт­ре­ты рус­ских пи­са­те­лей.

Рас­смот­ри порт­ре­ты рус­ских пи­са­те­лей.

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)

Ми­ха­ил При­швин  — из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, про­за­ик и пуб­ли­цист, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го опи­са­ния при­ро­ды. Его про­из­ве­де­ния, такие как «Кла­до­вая солн­ца», «Жень-шень» и «Лес­ная ка­пель», про­ник­ну­ты глу­бо­кой лю­бо­вью к род­ной земле и тон­ким по­ни­ма­ни­ем жизни жи­вот­ных и рас­те­ний. При­швин не про­сто опи­сы­вал при­ро­ду, но и на­хо­дил в ней фи­ло­соф­ский смысл, свя­зы­вая её с ду­хов­ны­ми по­ис­ка­ми че­ло­ве­ка. Его твор­че­ство со­че­та­ет в себе ли­рич­ность, на­блю­да­тель­ность и муд­рость, делая его одним из самых ярких пев­цов рус­ской при­ро­ды в ли­те­ра­ту­ре XX века.

Плыву на ло­доч­ке, а за мной по воде плы­вет Хром­ка  — моя под­сад­ная охот­ни­чья уточ­ка. Эта уточ­ка вышла из диких уток, а те­перь она слу­жит мне, че­ло­ве­ку, и своим ути­ным кри­ком под­ма­ни­ва­ет в мой охот­ни­чий шалаш диких се­лез­ней.

Горе нам было с этой Хром­кой! Когда вы­ве­лись утята, мы пер­вое время дер­жа­ли их в кухне. Это про­ню­ха­ла крыса, про­грыз­ла дырку и во­рва­лась. Мы при­бе­жа­ли как раз в то время, когда крыса та­щи­ла утен­ка за лапку в свою дырку. Уте­нок за­стрял, крыса убе­жа­ла, дырку за­би­ли, но толь­ко лапка у на­ше­го утен­ка оста­лась сло­ман­ная.

Горе хро­мо­му в мире вся­ких зве­ру­шек и птиц: у них что-то вроде за­ко­на  — боль­ных не ле­чить, сла­бо­го не жа­леть, а уби­вать. Свои же утки, свои же куры, ин­дюш­ки, гуси  — все но­ро­вят тюк­нуть Хром­ку.

Он своей го­ло­вен­кой ве­ли­чи­ной с лес­ной орех со­об­ра­зил, что един­ствен­ное спа­се­ние его  — в че­ло­ве­ке. И нам по-че­ло­ве­че­ски было жалко его: эти бес­по­щад­ные птицы всех пород хотят ли­шить его жизни, а чем он ви­но­ват, если крыса вы­вер­ну­ла ему лапку?

И мы по-че­ло­ве­че­ски по­лю­би­ли ма­лень­кую Хром­ку.

Мы взяли ее под за­щи­ту, и она стала хо­дить за нами и толь­ко за нами. И когда вы­рос­ла она боль­шая, нам не нужно было ей, как дру­гим уткам, под­стри­гать кры­лья. Дом че­ло­ве­ка стал ее домом.

Вот по­че­му те­перь, когда я плыву на ло­доч­ке своей на ути­ную охоту, моя уточ­ка сама плы­вет за мной. От­ста­нет, сни­мет­ся с воды и под­ле­та­ет. Зай­мет­ся рыб­кой в за­во­ди, за­вер­ну я за кусты, скро­юсь и толь­ко крик­ну:

«Хром­ка!», вижу  — летит моя птица ко мне.

(По М. При­шви­ну)